«Однажды я нарисовал Наполеона с пепельным натюрмортом сухих фруктов на плече. Позже я его продал, потом подарил. Меня привлекают фигуры, их обувь, я уделяю большое внимание прическам в своих портретах, меня интересуют образы, глубоко лежащие в культуре или валяющиеся в мусоре среди архивных фотографий и остатков человеческой жизнедеятельности, корма для животных, я пытаюсь отвертеться вокруг пальца слов, но голоса в городе, маленькие зрачки не дают сказать ни слова.
Я помню о твоей родинке.
Я теряю корни.
Отношение внутри жанра, воротники, зубы, волосы, прически, чипсы.
Бытовые зарисовки, меха, поминки, горы.
Когда я смотрюсь в зеркало — ты назвала меня Лениным — я иногда вижу лысого неприятного человека, с которым встретился однажды и не имел неосторожность соседствовать, а был вынужден, плохой запах изо рта. Я рисовал с утра на чердаке, пока все спят.
Я бежал в лес, дышал посреди клочков волос, разбросанных собаками, встречал на пути белых людей, старух с лыжными палками. Со мной никто не здоровался будто бы это особая зона, где это необходимо.
На улице чумная погода, комната продавила грудную клетку, от прежнего мытья кистей ничего не осталось.
Скучаю ли я по столовой? Я не очень любил звуки телевизора и посетителей, которым привычна соль.
Молодая официантка из Средней Азии мне улыбалась и как рана краснела, когда я приходил, садился за столик. Не понимаю, почему они руками спокойно убирают салфетки, в которые кто-то высморкался.
Жизнь ужасна своей чередой, речкой, пространство и события похожи на вымысел, мой маленький высер.
Комната больше не является картой воспоминаний, нет скульптуры с надписью "Мразь", стоящей в углу, фотографии и рисунки сняты со стен.
Постель впитывает не мои кожные масла и собирает не нашу пыль, далее раздается звук авокадо, тоска.
Я просыпаюсь рано утром от холода и иду рисовать, грею носки об обогреватель, ем помидоры холодными пальцами, пью воду. Ту ту ту ту.
Ту ду ду ду.
Давай погуляем? Потанцуем немного?» (Евгений Музалевский).