В 1989 году, находясь в Париже, Михаил Рогинский писал своему другу, художнику Борису Турецкому, о новом этапе своего творчества, ставшим спасением после кризиса, суть которого Рогинский описал так: «я увидел, что картины — все равно, фигуративные или абстрактные, делать больше не могу». Выходом из кризисного периода стали опыты художника с новым для него материалом — гофрокартоном. «На больших картонных ящиках, которые я разворачиваю, режу и расписываю исходя из того, что подсказывает конструкция развернутого ящика. То это выходит похоже на стенку, то на зеркало, то на шкаф». Плоскости получившихся в результате этих манипуляций объектов оставалась для Рогинского все той же привычной «живописной поверхностью», в работе над которой художник, оперируя ограниченным набором цветов, добивался неожиданной для брутальных форм предметов тонкости проработки. Широкие разнонаправленные мазки кисти, подчеркнутые резкими белильными росчерками или обнажающие поверхность неокрашенного картона, создают ощущение вибрирующей среды, в которую оказывается погружен выполненный художником объект. Это ощущение пространства, всегда остающегося «за скобками», проявляет себя и в бликах и глубоких тенях, размывающих контуры деталей (толстой веревки, заменяющей витой провод, или розетки из круглого куска картона), и в выборе самого предмета изображения. Для Рогинского, годами воссоздававшего в своем воображении образы Москвы, находясь в своей мастерской в Париже, все детали этого метафизического пространства памяти оказывались одинаково интересны. Словно случайно останавливая взгляд на его произвольной точке, художник материализует «попавший в кадр» фрагмент, которым может оказаться как целый предмет (трюмо, зеркало или шкаф), так и часть стены или дверного проема. Подобное ощущение среды, привычной или даже банальной, но имеющей зыбкие очертания, как любой запечатленный в памяти образ, знаменует трансформацию опыта работы Рогинского с искусством объекта: движение в сторону от подчеркнутой материальности «Красной двери» (1965), утверждавшей себя в пространстве, к попытке фиксации ускользающего образа.