«Инспекция "Медицинская Герменевтика"» представляла собой наиболее радикальное продолжение традиции московского концептуализма: доведя его основные принципы до логического предела, группа трансформировала их в уникальный художественный феномен. Сами участники определяли свою деятельность как «третий этап редукции идеологии иллюстрирования»: после модернистской (И. Кабаков, В. Пивоваров, Э. Булатов) и постмодернистской редукции (А. Монастырский, «Коллективные действия») МГ сосредоточилась на редукции самого акта иллюстрирования, сделав его предметом бесконечного комментария. Главной особенностью метода МГ стал отказ от различения между производством искусства и его интерпретацией. Как сформулировал Борис Гройс, их практика (включающая объекты, перформансы, тексты, беседы) «не является ни тем, ни другим, ни третьим и не суммой всех этих занятий». Художники позиционировали себя как диагностов и интерпретаторов «симптомов» культуры, ставя целью их «лечение». МГ не противопоставляла себя обывателю, а объявляла себя одновременно и больными, и врачами. При этом они отказывались от предъявления какого-либо первичного художественного жеста или объекта. Искусство МГ начиналось непосредственно с акта самоидентификации художников и немедленного перехода к истолкованию этого факта существования как художественного. В этом заключалась их радикализация позиции старших концептуалистов (Кабакова, Монастырского), которые все же предъявляли минимализированный жест, перенося нагрузку на его интерпретацию. МГ устранила сам этот первоначальный жест. Основным материалом и продуктом группы стал дискурс. Их лабораторные диалоги и «сеансы одновременного дискурса» были не подготовкой к искусству, а его ядром. Из этих бесед возникали «дискурсивные фрагменты» — концепты, метафоры, теории. Именно эти фрагменты, а не внешняя реальность, становились предметом буквального иллюстрирования в форме объектов, рисунков, инсталляций. Созданное произведение, в свою очередь, запускало новый виток комментирования. Их тексты и теории, оперирующие языками структурализма, диалектического материализма, буддизма, психоанализа и антропологии, сохраняли внешнюю серьезность научного дискурса, но подрывали его изнутри постоянной сменой методологии, скачками между темами, ссылками на неведомые источники. Этим они обнажали игровую природу самого гуманитарного знания в условиях утраты веры в «большие нарративы» и фантазматичности внешнего контекста для неофициального советского/постсоветского искусства.